Усядьтесь поудобнее и наслаждайтесь чтением.

Секрет черного камня

нему виду узнать его ремесло было не слишком просто: вместо колючей абы, в какую наряжались аскеты всех религий, была на нём арабская галабия, правда, грязная и заплатанная, но говорящая лишь о бедности, а не об аскезе. Однако то, как незнакомец начал беседу, сразу показало, кто он таков.
– Здравствуй, брат, – услышал Семён. – Желаю тебе познать истину.
– Спасибо на добром слове, – отозвался Семён. – И тебе желаю того же.
Вежливый ответ содержал тонкую издёвку – обычно проповедники всяческих сект искренне полагали, что истина лежит у них в кармане и они могут ломать её кусками и питать народ откровениями, словно апостолы хлебами и рыбой. Однако Семёнов собеседник не смутился и не окрысился, а вежливо согласился:
– Да, правда скрыта глубоко, и познать её человеку не просто.
– Я православный, – поспешно сказал Семён, желая упредить долгие виляния проповедника.
– Не всё ли равно? – Проповедник удивился почти искренне. – Бог един и останется сам собой, как бы мы его ни называли и какие бы молитвы ни творили лживыми устами. Доходчива лишь молитва сердца. А христианин ты, иудей или мусульманин – не так и важно.
– Возможно, ты прав, – согласился Семён. – Однако мне придётся покинуть тебя, добрый человек, земные дела призывают меня... – Семён щёлкнул ногтем по ошейнику, объясняющему всё яснее слов.
Тем не менее, случайная встреча не осталась без последствий. Ночью в бедной части каравансарая, где вповалку спали рабы и свободные погонщики, бродяги и крестьяне, приехавшие на рынок, Семён снова встретил веротерпимого проповедника.
Южная ночь непроглядно темна, особенно если время выдастся безлунное. В духотной тьме исходят трелями сверчки, и неприкаянный плач шакала вторит им из запредельного далека. Огонёк коптилки, всю ночь мерцающий у ворот хане, привлекает не столько запоздалых путников, сколько сонмы мотыльков, летучих жучков и прочих эфемерид. Кружок людей, собравшихся вокруг светца, быстро распался, утомлённые работники расползлись по углам, выбирая кошму помягче. Семён, оставшись один" тоже хотел идти на покой, но тут во тьме обозначилась белая фигура, давешний собеседник присел на корточки рядом с Семёном и продолжил прерванную на полуслове беседу, как бы и не прерывалась она долгими дневными трудами:
– Я вижу, мудрый раб, ты из тех, кто умеет молиться сердцем. Скажи, какова твоя вера?
– Я православный, – ничуть не удивившись, повторил Семён.
– Слово «мусульманин» значит то же самое, – заметил проповедник, – и «католик», насколько мне известно, – тоже.
Семён пожал плечами: что ж делать, всяк кулик своё болото хвалит.
– У каждого человека своё добро и своя правда.
– Ты прав, – согласился странный собеседник и некстати представился: – Можешь звать меня Меджмуном.
Семён мимоходом подивился неподходящему прозвищу, затем сказал, привычно поковеркав своё имя:
– Меня зовут Шамон.

1
2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21
22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34