Усядьтесь поудобнее и наслаждайтесь чтением.

Тайна третьей планеты

другой наличник вырезан над окном, и само окошко не слюдяное, как прежде было, а стеклянное.
Семён постучал согнутым перстом о наличник. За стеклом мелькнула тень, густой бабий голос крикнул:
– Проходи, батюшка, дальше! У нас самих есть нечего.
Семён вгляделся в старушечье лицо и позвал:
– Олёна, это ты, что ль?
Окошко распахнулось, Олёна – Никитина жена, постаревшая и почти неузнаваемая, высунулась на улицу.
– А тыто, батюшка, кто таков? – спросила она и вдруг ахнула: – Да никак – Сёмка!
– Я, Олёна, – сказал Семён. – Вишь, вот воротился.

* * *

В доме не было уже ничего знакомого, только ухваты да ведёрный чугун на шестке остались прежними. Даже полати, на которых стелилось всем семейным, сменились. Изза занавески в дальнем углу доносился скрип люльки, смолкший, едва Семён вошёл в избу.
Занавеска дрогнула, и в щели показался любопытный глаз, ослепительно синий, словно самый чистый персидский лазурит. У Никиты в мальчишестве такие же глаза были, а это уже, видать, внука. Покуда Семён по свету шлялся, тут новое племя народилось, а о нём, о Семёне, небось и не слыхал никто.
Олёна стояла посреди избы, сложивши руки на животе и открыв рот, словно обеспамятела и не могла войти в чувства. Наконец она выдавила:
– Где ж ты пропадал, Сёма, столько лет?
– Погоди, – оборвал Семён, – опосля расскажу. Ты сперва отвечай, как домашние – все здоровы? Олёна всплеснула руками, кулём опустилась на лавку.
– Ой, Сёмушка, бедато какая! Фроськато твоя померла... считай через год, как ты пропал. Не добром померла – удавилась в овине. Корова после того спортилась, зарезать пришлось. Поп её, Фроську, и отпевать не стал, похоронили при дороге на межпутье...
Так вот что за крест встретил его при подходе к родному дому, вот чья неприкаянная душа плакала, и пела птицей, и смотрела ему вслед...
– Матушка твоя тоже преставилась, царствие ей небесное. Отмучилась бедняжка. В год Никоновых новин господь великий мор послал в наказание за безбожие. За три перста каждого третьего и прибрал... и Лёшеньку мово тоже – ангельца безгрешного... – Олёна говорила, размазывая кулаком среди морщин привычные слезы. – Ты Лёшеньку и не знаешь, он родился, ты уж ушедши был.
– Отец жив? – спросил Семён.
– Жиив! Что с ним сделается, с козлом старым. – Олёна придвинулась и зашептала быстро и зло: – Ведь это он, батька твой, Ефросинью замучил. Как ты пропал, ей и жизни не стало. Уж так он её домогался, а она ни в какую. Нет, говорит, Семён Игнатьич вернётся – спросит. Я ему обещалась честно ждать... – Олёна снова плакала, не замечая слез.
– В поле отец? – спросил Семён.
– Нее. Дома сидит, паскудник. Расслабило его, третий год не подымается. Хочешь, так погляди.
Олёна прошла через сени в чёрную избу, отворила дверь в кладовушку, где прежде хомута висели да всякий скарб лежал

1
2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21
22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35