Усядьтесь поудобнее и наслаждайтесь чтением.

Титаническое поражение

ил слова лёжа и как бы сквозь сон, резко сел и, глядя на Орефову безумную харю, с расстановкой произнёс: – Дурак ты, Орефа, вот что я тебе скажу по секрету, чтобы все соседи слышали. И волком на меня не смотри, я на твой дурной глаз плевал с высокой каланчи. Кузнеца не сглазишь. Я и не такие ковы, как твои, походя расковывал.
– Это с чего же я дурак? – нездорово ощерился Орефа. – Ты же, Онфирий, сам говорил, что бояре Россию вразнос продают.
– Ну и говорил. Только беда не в том, что понаехало на наши головы иноземцев, а в другом вовсе. Вот я – кузнец и знаю, что говорю. Сам посуди, железо мы варим и в неметчину продаём. А как? Крицами и поковками – в штабиках. А что обратно покупаем? Гвозди, скобы, топоры, иглы – всё из нашего железа! А деньга за работу утекает ганноверским мастерам. Ты мне дай, я не хуже гвоздь скую, или пусть немец сюда приедет, здесь в казну налог платит, а я с ним поревную, и ежели что, поучусь, убогий, у него, у разумника. Так нет, такого лакомства они мужику не позволят, лучше переплатят втрое. Тут бояре все одинаковы. Меня воевода Хрущёв по миру пустил, а в нём, никак, ни татарских, ни польских кровей не замечено. Ты лучше погляди, что персы делают? Шелками торгуют какими? – крашеными! Сырец шах за кордон возить не велел, приказал кумач дома варить, а дорогу и набойку катать тоже у себя.
– Вот и славно, – встрял Заворуй. – Нам сразу крашенное достанется.
– А мы чем торгуем? – Онфирий гремел в голос, не слыша Игнашкиных глупостей. – Смолой, дёгтем, мылом, пеньковой куделью, льном непряденым, воском, мягкой рухлядью. Их делать – работа копеечная, грубая. Вот где Россия иноземцам утекает! Лес сведём, руду покопаем – с чем останемся?
– Да у них же назад отнимем, – подсказал Игнашка. – Вот как теперя.
– Эх! – Кузнец сплюнул в костёр и повалился на налёженное место. – Что с вами говорить... Спать давайте. Батька велел с утра в поход быть готову.

* * *

На второй день плавания разбойная флотилия встретила струги Серёжки Кривого, который утёк с Четырёх Бугров от головы Авксентьева. С Серёжкой шли семь сотен казаков, отсидевших зиму на приволжских островах. Корабли сошлись бок о бок, встречу отметили дружным оранием, потом атаманы прямо средь моря устроили совет. Серёжка, мужик смолёный и просоленный, битый людьми и ветрами, казалось, не имел ни званья, ни возраста. Лицом был тёмен, скулами косоват. Чёрная повязка скрывала вытекший глаз. Наряжен второй атаман был ещё пестрей Разина. Расшитый кафтан толстого немецкого сукна, что зовётся брюкиш, шапка на седом бобре, шёлковые шальвары с дегтярным пятном на правом колене, да шамшевые сапожки, в каких ни ходить, ни ездить, а только на пиру красоваться.
Серёжкины люди были наряжены под стать атаману, но и лицом, и телом казались поплоше разинцев – зимовка на море никого не красит.
Разницы угостили товарищей пивом, погуторили обо всём и дружно решили поворачивать в сторону

1
2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21
22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34

лестницы. типография