Усядьтесь поудобнее и наслаждайтесь чтением.

Хоккеисты

ступать в безнадёжную битву изза одного человека, выдадут Мусуыспаганца... А вот молчать потом не станут, и осиротевшим погонщикам жаловаться не запретишь, а уж мавле Ибрагиму, ежели жив досель, и подавно рот не заткнёшь. Как ни крути – ушёл Муса. Вот если бы нагнали караван посреди своих земель, тогда иное дело. Поди разберись, зачем везир велел одому из купцов поворотить назад, а потом ищи, куда пропал задержанный вместе со своими людьми, да и был ли такой вообще.
Невесомая ладонь коснулась плеча, Семён повернул голову, не для того, чтобы увидать, а просто – раз зовут, значит, надо. Габитулла сидел рядом на корточках, непроницаемое лицо темней обычного.
– Нойон, скажи, кто он? – Жаркий шёпот полузабытого обращения обжёг слух. – Лучших джигитов пошлю, пластунов... Караван, считай, догнали, ночью возьмём; всех или одного, как прикажешь... сделаем тихо, никакой убыр не прознает... только скажи, кто тебе нужен. Надо – голову в мешке привезу, надо – живого притащу на аркане.
Семей молчал, раскачиваясь, словно ракьяты отбивал.
Габитулла тоже умолк, ожидая решения. А ведь прав минбаши... не ушло время, сей день можно достать Мусу... опасно, конечно, но бог не выдаст – свинья не съест. Мысленному взору представился Муса: жёсткая петля аркана на шее, вытаращенные глаза полны ужасом, на мясистых губах пузырится кровавая от побоев слюна. Сколько раз это видение услаждало Семёнову душу, и вот теперь мечта грозит сбыться!
За многострадальную жизнь нажил Семён всего двух смертных врагов. Остальных, если и были такие, – господь простит. А вот Василий Герасимов и Мусаыспаганец особняком стоят. От этих имён душа горючими слезами плачет. С Васаятпашой Семён сполна рассчитался, уплатил ему и за прежние вины, и за будущие; посчитался за всё, чем Васька перед Семёном согрешил, но всего больше, что человека в себе не соблюл, поддался лести нового века. Жестоко покарал Семён Василия, хотя тот и без того судьбой обижен. Но бот ведь как жизнь повернулась: расправившись с Васькой, в ту же минуту ступил Семён на его дорожку. Кто сочтёт разницу между Васаятпашой и ходжой Шамоном? И на горчичное зерно, что всех иных меньше, различия не наскрести. Значит, не мог Семён карать, выступил судией неправедным. А теперь, сводит злой рок мстителя с Мусою, и больная совесть велит подумать: не ступил ли ты уже и на дорогу злого ыспаганца? Куда приведёт эта тропка – гадать не надо, довольно оглянуться на себя самого, если отваги хватит. Ох, недобрую память оставил по себе ходжа Шамон! Побивал правых и виноватых, рубил наотмашь, рубил с плеча. Чего больше пролил – крови или слез – то у бога в сокровенной книге записано и в неведомый день прочтётся. Кого тогда судить будут – Мусу или его невольника?
Семён застонал, качнулся, отбив новый ракьят. Всё неправда, не о том думаешь, ходжа, скрывая от себя самого свою же мысль! Какой тебе совести взыскалось, убивец? Не шевелил бы язык ради лжи... Не бога страшишься, а собственной

1
2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21
22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34